734‑Дельта

[ЭлинКа]

Она проснулась от звука мягкой мелодии и, открыв глаза, увидела, что окно освещено неярким, ровным, стерильным светом. Полежав ещё немного, она услышала из скрытого громкоговорителя:
— 734‑Дельта, доброе утро. Сегодня у вас плановое почкование.
734‑Дельта — это она. Но она не женщина, а человеческая единица. Вот уже более двенадцати тысяч дней. Большую часть из них она просыпалась в этой комнате, похожей на куб. И каждое утро проходило одинаково: она вставала, умывалась, одевалась, шла на работу, питалась, отдыхала, снова работала — и так до вечера.
Свет в окне происходил не от настоящего солнца, а от искусственного, включавшегося и выключавшегося по расписанию. Дельта встала и переоделась в свежее бельё. Оно было салатового оттенка — таким оно оставалось всегда, кроме одного дня в неделю, когда она не ходила на работу. В такие дни бельё было персикового цвета и означало лишь смену активности: вместо контроля вентиляционных систем — занятия в Центре физической коррекции либо в Сфере Нейтраль, где им проводили калибровку нейронных связей до стандарта в 99,99 %. Можно было и просто полежать дома, посмотрев какие‑нибудь квитеры — красивые картинки, вроде 3D‑голограмм, менявшиеся прямо на окне.
Дельта была не одна в этом здании. Были и другие человеческие единицы. На работе, например, она сидела за соседним рабочим местом с 734‑Гамма. Они даже общались, правда ни о чём. Да и о чём тут говорить, если информация каждый день одна и та же? Разве что о днях почкования. После них они с Гамма обсуждали, как всё прошло, хотя всё должно проходить штатно. Иногда Гамма вдруг отвлекалась от работы и смотрела куда‑то вдаль, словно увидев там что‑то или размышляя о чём‑то. Но когда Дельта спрашивала её об этом, та толком не могла объяснить, о чём были её мысли.
Человеческие единицы имели ограниченное время существования: в среднем срок жизни такого организма составлял около 30 000 дней. Поэтому для поддержания функционирования общества было предусмотрено размножение. Оно давно перестало быть таким, как в XXI веке.
Дельта знала об этом, потому что однажды на своём устройстве для коммуникации «Супер‑Кристалл», после сбоя в системе, обнаружила странные данные. Они должны были быть зашифрованы, доступ к ним должен был быть закрыт, но почему‑то открылись. Это была история планеты за XXI век, и, когда удавалось, Дельта жадно читала всё подряд.
Сейчас, ввиду того что воспроизведение должно быть плановым и безостановочным, клетки будущего организма вживляли в тело любой здоровой особи — человеческой единицы — через естественную «щель» между ног. Она вынашивала их до состояния зародыша. Во время почкования этот зародыш таким же путём, через тот же орган, отделяли от организма и потом выращивали искусственно. Сегодня, как и обычно, Дельта машинально одевалась, застёгивала клипсы и провела рукой по шву своих трусов. Ткань была дышащей, прочной, функциональной и абсолютно безликой. Не было ни кружева, ни скользящего шёлка — ничего, что могло бы сделать ношение приятным.
Она не знала наверняка, какое бельё носили раньше, когда потомство вынашивали 9 месяцев и зачинали его двое. Но на тех картинках, что она видела, всё выглядело красиво, завораживающе — и просто не могло быть неприятным. Потом началась эра «прогрессивного» белья. Сначала мужские боксёры стали шить из «женских» тканей — шёлка, сатина. Потом появились «унисекс‑коллекции» — те самые серые, бежевые, чёрные трусы и лифчики, лишённые всякой гендерной принадлежности. Это преподносилось как освобождение. Но это было не освобождение. Это была капитуляция.
Исчезновение женского белья как явления стало символом исчезновения самой Женщины. Исчезновение мужского — символом исчезновения Мужчины. Стирание граней в одежде стало прологом к стиранию граней в душах. Зачем стремиться к кому‑то, если все одинаковы? Зачем желать, если нет Разницы?
Были, однако, в то время и люди, которые, вопреки желанию общества всё унифицировать, надевали чулки и корсеты, кричали, что разница — это красиво. Они цеплялись за кружево, за шёлк, за бантики и все эти «ненужные» атрибуты женственности. Они не давали миру уснуть. Они напоминали ему о существовании другого и отчаянно боролись за свою индивидуальность, за право чувствовать иначе.
Дельта читала это и восхищалась. Поражалась тому многообразию, которое было в мире. А ещё её очень взволновало, что второй человек при зачатии был мужчиной. Она не могла до конца осознать, что это были за существа и почему их не стало.
Образы неслись лавиной — неявные, словно обрывки чувств: вес тяжёлых сапог на ногах, запах пота и кожи после долгой охоты, острое, животное желание обладать. И семя — горячее, живое семя, отдаваемое в лоно женщины, а не холодный акт почкования в стерильной камере Репродуктивного центра. Дельта чувствовала, что она — именно такой персонаж, что это она должна была стать охотником, завоевателем.
734‑Дельта подошла к окну‑панели. На восемьдесят этажей ниже тянулся идеальный город‑лабиринт: тихий, чистый, эффективный. Без войн, без преступлений, без страданий. И без смеха, без безумной страсти, без риска, без того, чтобы «завоевывать и добывать».
Дельта обернулась и посмотрела на свою комнату‑куб, на стопку салатового белья на полке, на жизнь, расписанную по алгоритму, на неизбежное почкование. Стекло панели было небьющимся, но панель управления находилась рядом. Один запрос в систему — и оно откроется.
Она больше не была Единицей. Внутри неё просыпался Он.
— Да, это же очевидно, — неслись её мысли. — Я — он, я — мужчина! Тот, кто предпочёл бы яркую, короткую вспышку свободы вечной, серой стабильности. Его палец повис над кнопкой, открывающей окно, но мысль, внезапная и острая, как лезвие, пронзила его. Он посмотрел на свой палец, всё ещё замерший над кнопкой. Прыжок был бы простым ответом. Бегством. Но что, если его миссия не в том, чтобы умереть последним мужчиной, а в том, чтобы жить — как напоминание?
Он убрал палец от кнопки, посмотрел на себя, на салатовые трусы, надетые на нем. Не с ненавистью, а с холодным, расчётливым пониманием. Это была его униформа. Его камуфляж.
— Хорошо, — подумал он. — Вы стёрли грани. Вы убили мужчину и женщину, чтобы создать идеальную Единицу. Но вы не убили желание. Вы лишь загнали его в самые потаённые уголки памяти. И я буду этим уголком. Я буду тем вирусом, который напомнит этому миру о том, что он потерял: шёпотом на производстве, взглядом в Центре Корректировки. Он будет находить других, в чьих глазах мелькает тот же огонёк осознания. Он не вернёт мир назад — это невозможно. Но, возможно, посеять в нём новое Различие. Не между мужчиной и женщиной, а между живым и мёртвым. Между тем, кто выполняет функцию, и тем, кто чувствует.
И первым шагом было надеть эту проклятую салатовую униформу и выйти в идеальный, бездушный мир. «Для начала, — решил он, — я расскажу обо всём этом Гамме. Я уверен, что она тоже, пусть и неосознанно, чувствует: мир был другим…»
А потом… он станет как Троянский конь и понесёт в своём чреве код, способный разрушить эту серость и дать импульс к новой, яркой жизни.

[Лили Эльбе]

По типу дивергента

[ЭлинКа]

По типу дивергента

ну.. нет))